«Последовательный патриотизм оканчивается непременно по колена в крови»

А. Герцен, «Былое и думы»

В современной «левой» среде есть множество вопросов, актуальных и будто затасканных обсуждениями. Не возражая ни против важности Палестины, ни против сложностей партийного строительства и прямой демократии, я часто вспоминаю пример В. Ленина, серьёзно читавшего философские работы Г. Гегеля после поражения первой русской революции в 1906 году. Иногда архиполезным оказывается возвращение к истокам, чтобы лучше понять прошлое, используя свой собственный опыт, и опосредованно увидеть черты прошлого в настоящем и будущем.

Думая таким образом, я уже не первый раз заставляю себя в свободное время знакомиться по мере сил с теми идеями и личностями, которых классики марксизма упоминают в числе своих вдохновителей и предшественников. Одним из многих, но точно не последним по значению для русских социал-демократов начала XX века стал Александр Герцен — человек, в своём развитии опередивший социалистическую мысль на десятилетия, а своей смелостью и принципиальностью вызывающий подлинное восхищение.

Родился А. Герцен 25 марта 1812 года в Москве внебрачным ребёнком в богатой дворянской семье. В дальнейшем получил обширное, но отрывистое домашнее образование, и по протекции отца имел отличные перспективы служебной карьеры. В возрасте 12 лет познакомился со своим лучшим другом, Николаем Огарёвым, близким ему по духу. После восстания декабристов в 1825 году мальчики принесли клятву верности борьбе за свободу на Воробьёвых горах.

Начало царствования Николая I Палкина Романова детально описано в первом томе «Былого и дум», обширной и крайне интересной автобиографии Герцена. Тут я лишь замечу, что период с победы в отечественной войне 1812 года до расстрела демонстрации 14 декабря 1825 года был характерен развитием либеральной мысли в среде дворянства, офицерства и разночинства Российской Империи. Отголоски «дней Александровых прекрасного начала» вместе с национальным подъёмом в ходе войны против Наполеона, знакомство большого числа подданных с Европой и экономический расцвет во время восстановления империи благотворно сказались на пусть и небольшой, но растущей группе образованного населения. Естественно, студенчество не осталось в стороне от общего настроения, и республиканские, демократические и даже революционные идеи овладевали умами передовой молодёжи, несмотря на их социальное происхождение и часто вопреки нему. И вот, всей этой красоте и наивным мечтаниям положили конец смерть Александра I и выступление декабристов с последовавшей публичной казнью зачинщиков.

Когда А. Герцен захотел поступать в Московский университет по физико-математическому отделению, тлетворное и развращающее влияние деспотического самодержавия уже проникло и туда. От мелочной опеки над одеждой и интересами студенчества до шпионства — всё это не могло не вызвать возмущения и глубокого отклика среди молодых и умных людей. Так Герцен впервые стал участником студенческих кружков, занимавшихся обсуждением политики и философии. По воспоминаниям современников, многих из них тогда прельщал утопический социализм Сан-Симона, идеи Ж. Ж. Руссо. Итог подобного первого опыта не заставил себя ждать: весь кружок, включая Герцена и Огарёва, был арестован по ложному доносу об «оскорблении величества». Наш герой был отправлен в ссылку чиновником в Вятку страдать от азиатского деспотизма провинции, и это было везением: трое из его менее знатных и «более виноватых» в исполнении возмутительных песен товарищей умерли в Шлиссельбургской тюрьме, а некоторые не вернулись из своих дальних ссылок.

В ссылке этот одарённый человек показал себя честным чиновником и стремился к правильному исполнению насильно навязанных ему обязанностей, в особенности по отношению к беднейшей части населения российской глубинки. Закономерно конфликты со старшими по званию, картины нищеты, физического насилия, крестьянского крепостного рабства лишь укрепляли в человеке развитом и решительном непринятие подобного «Богом данного» положения дел.

Герцен вернулся в Москву в 1840 году. Он провёл семь лет, выступая как «западник» в полемике со «славянофилами» и продолжая стоять в оппозиции к самодержавию, пускай и скрывая это. Оба этих течения возникли как реакция просвещённой мысли на неудачу декабризма и террор со стороны властей в отношении образованных кругов, в особенности студенчества, «на десять лет остановившего живую мысль». В поисках новых путей для России, они сходились в неприятии самодержавия и увлечении Гегелем, но искали выход в противоположных направлениях. Первые искали ответы в передовой европейской мысли от Адама Смита до Сан-Симона и Фурье и старались осмыслить их на русской почве. А вторые обращались к допетровской старине и народным началам, стремясь бородами и кафтанами излечить народное рабство. История показала, что ни тот ни другой радикализм не были спасением, но в их статьях, спорах и проектах возрождалась сама культура политической мысли.

После смерти отца Герцену удалось получить паспорт и уехать в Европу, и только тут начался политически значимый период в жизни писателя и философа. Случилось так, что, побывав в Германии и Франции, Герцен с семьей оказался в Риме во время революции и последующих событий 1848 года. Начавшаяся с национального выступления на Сицилии и буржуазной февральской революции в Париже, «весна народов» стала разрастаться, перекинулась на всю разрозненную Италию, германские княжества, дошла до Польши и Венгрии. Однако такой стремительный подъём и разность чаяний вовлечённых групп национальной буржуазии, остатков местной аристократии и пролетариата почти повсеместно вместе с консолидацией реакции привели к быстрому поражению прогрессивных движений то своим правительствам, то интервенции их «союзнических сил», России — в Венгрии, Австрии — в Италии.

Последовательный в своих взглядах, Герцен включился в народные выступления на стороне национальной буржуазии, борющейся за объединение Италии и против монархии. Как часто бывает у людей наивно-либеральных, но честных и искренних, дни практического участия в революции стали началом слома представлений писателя — тогда уже зрелого 36-летнего мужчины.

Он поехал в Париж, чтобы оказаться в гуще революции, но жестокая ирония заставила его встретиться лицом к лицу с её концом: в 1849 году он принял участие в демонстрации против римской экспедиции, посланной французским «республиканским» правительством на защиту папы от итальянского народа. Сам Герцен пишет, что лишь случайность уберегла его от пули или штыка, так как, даже не веря в успех затеи, из чувства солидарности он отправился с единомышленниками на баррикады. Как позже он напишет в «Былом и думах», его пример типичен для тех, кто слепо следует стихии, влекомый друзьями, без плана и как попутчик. Прошло чуть менее 200 лет, а нам есть чему у него поучиться…

В эту пору он встретил множество представителей демократического и национально-освободительного движений первой величины, от Джузеппе Гарибальди до Адама Мицкевича. Отчасти их неудачи, ссоры, невозможные проекты и шатания в среде политической эмиграции из всех стран, где победила реакция, подтолкнули Герцена переосмыслить своё отношение к социализму и переменить его с критического на однозначно положительное. Этому же способствовало знакомство с Прудоном, пламенным и принципиальным борцом, ярким явлением французского утопического социализма.

В это время Герцен написал эссе «С того берега», принёсшее ему значительную известность, в котором он живым и ироническим слогом прощается с наивным национальным либерализмом, обращается к вопросам социальным и практическим, обозначает своё отношение к пережитой «неудавшейся» революции и предательству буржуазии. В краткое время встретив реальность лицом к лицу, он более не верит в предрешённость прогресса и свободы, не мечтает о повторении событий Великой Французской революции в тех же формах, не ищет некий географический центр демократической мысли, откуда герой в стиле Наполеона поведёт граждан Европы на бой за право своё. Новые народные силы должны выйти на сцену исторического процесса, и только от них зависит, к чему приведут новые неизбежные потрясения.

Волны реакции, захлестнувшие Европу в 1850-х годах, бросали Герцена от одного берега к другому. Самодержавное правительство Николая не оставляло его в покое: сначала, пытаясь разорить Герцена, оно арестовало его имущество в России, а затем стало добиваться его высылки из Парижа и Ниццы. Стремясь освободиться от этой опеки, Герцен принял гражданство Швейцарской Конфедерации. В личной жизни судьба также не пощадила его: в короткий срок его мать, сын и жена с новорождённым ребёнком трагически погибли, а в печати бывший друг и неудавшийся соблазнитель его жены Г. Гервег стал распространять низкую клевету. Но ответом на невыносимые удары судьбы стало не уныние, а всецелое погружение в работу и борьбу.

Он переезжает в Лондон и основывает там «Вольную русскую типографию» для производства нелегальной литературы, с 1857 года издаёт «Полярную звезду» — альманах российских произведений и статей, не ограниченных царской цензурой и также прямо ею запрещённых. Его собственные произведения, печатавшиеся там, а также в еженедельной газете «Колокол», получают признание как в среде русской эмиграции, так и среди прогрессивно мыслящих иностранцев. Отдельно стоит отметить начавшие выходить автобиографические очерки, в дальнейшем собранные в три тома «Былого и дум», где автор производит глубокую и честную рефлексию над собой и эпохой, не устрашаясь, но и не приуменьшая своих потерь и поражений. И всё это описано на фоне трагедии: сперва российских демократов, задушенных деспотизмом Николая I, а затем либеральной Европы 1848 года, убитой и оплёванной испуганными лавочниками, поднятой на русские штыки в Венгрии и добитой шутовски-шпионским режимом Луи Бонапарта.

Реакционный период в жизни А. Герцена, отмеченный В. Лениным, начинается после восшествия на престол Александра II Вешателя. Пережив двух императоров, писатель впадает в наивное ожидание, что новый Романов будет действовать иначе. Его веру подогревают послабления, амнистии и более всего — отмена крепостного права, которую он считал значительным достижением нового императора. Впрочем, эта ошибка не помешала его демократическому чувству снова проснуться во время бесчеловечного подавления Польского восстания в 1863 году, чем он навлёк на себя гнев не только российского самодержавия, но и многих «либерально-республиканских» патриотов, в головах которых право на самоопределение принадлежало всем, кроме российских колоний. Всё это усложнило работу в Великобритании, и Герцен, уже пожилой и «побитый жизнью» человек, принимает решение перевезти типографию в Швейцарию.

А. Герцен умер от болезни в 1870 году, так больше никогда и не увидев России. Провидение, будто сжалившись, не дало ему дожить до рождения и падения Парижской коммуны в 1871 году, которую, вне всякого сомнения, старый революционер бы поддержал «несмотря на всё безумие замысла». Его судьба не была лёгкой, не многие мечтания осуществились, но, с осознанием своей правоты и вопреки ошибкам, он продолжал борьбу до самой смерти. Автобиография и письма последней поры жизни проникнуты печалью и одиночеством, но не капитуляцией. Поэтому жизнь и борьба А. Герцена не должны быть забыты прогрессивными силами, как достойный уважения пример для подражания.

В судьбе и творчестве его отразилась эпоха тем более интересная, что она была концом реакции на Великую французскую революцию и началом распространения уже не утопического, а научного социализма. Отойдя от мечтаний о всемирной либеральной республике и преклонения перед Западом, от веры в буржуазно-демократические свободы как панацею от угнетения, Герцен постепенно доходит до осознания интернациональной борьбы за освобождение человечества. Он говорит открыто, что «патриотизм не может объединить народы надолго… для этого необходима новая, социальная идея».

Разочаровавшись в буржуазной эмиграции, с её партийными дрязгами и прожектёрством, в конце жизни он обращает свои надежды на молодой рабочий класс, единственно способный не только совершить революцию, но и защитить её завоевания, быть последовательным в своих интересах. Эти мысли тогда были новыми в самых свободных и передовых странах: тем важнее они оказались для отсталой, феодальной России и её колоний. Впрочем, его поздние воззрения предвосхищают скорее народничество, чем марксизм: Герцен не верит в одряхлевшую и развращённую мещанскую Европу — он ищет ответов в «народном социализме» русской крестьянской общины, которая, по его мнению, после освобождения от ига рабства переродится в зерно нового бесклассового общества и станет примером для других стран. Он даже предполагает, что таким образом Российская Империя сумеет пропустить капитализм, перескочить его и избежать того зла и растления личности, которые он несёт наёмному труду. Эти ошибки тем более печальны, что отчасти продиктованы личными конфликтами с Карлом Марксом и его окружением, обоюдная предвзятость которых сквозит в статьях и автобиографических материалах того времени.

Как я уже говорил, А. Герцен не был «святым от революции», не был свободен от предрассудков своего класса и окружения, ошибок и слабостей — как в личной, так и в общественной жизни. В. Ленин, к примеру, в статье к столетию со дня рождения писателя отмечал «его слащавые письма в “Колоколе” к Александру II Вешателю [написанные после формальной отмены крепостного права — комм. мой], которых нельзя теперь читать без отвращения». Но важным является то, что, оставаясь несовершенным человеком, этот бывший московский дворянин и баловень судьбы не только не сломался за годы трудностей и эмиграции, гонений и трагедий, но и нашёл в себе силы никогда не переставать искать, меняться и учиться, а главное — стоять на стороне дела освобождения человечества.

И не нам через столетия попрекать его за теоретические (или тактические) ошибки. Да, он не дошёл до марксизма, не осознал всей реакционности буржуазии, не увидел в работах К. Маркса и Ф. Энгельса их передовой роли, их логической, «грубой» правдивости. Но «Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом» (В. Ленин), и в этом не только заслуга, но и трагедия его непоследовательной и мятежной жизни, но, возможно, именно в этой трагедии — урок и помощь всем нам, продолжающим его путь.

Закончить же эту статью я хотел бы призывом к читателю… читать. Не только А. Герцена — хотя я считаю, что это было бы не только полезно, но и приятно — но вообще больше знакомиться с биографиями и идеями тех, по чьим следам мы идём. Чем ближе наш сегодняшний мир стоит к краю пропасти новой империалистической войны, чем громче новые социал-демократы и новые легитимисты разыгрывают комедии в парламентах, прикрывая любовное согласие на оборонные заказы и возобновление воинского призыва, тем больше общих черт мы видим с прошлым, отражённым в книгах. Более того: широко-левые объединения, разочарование от несбывшихся надежд, предательство «национальной» буржуазии, превращение «демократии» в тыкву тирании магической фразой «отечество в опасности!», волны политических эмигрантов, не способных к действию, и даже, наконец, мелочная гадкая месть со стороны правительств тем, кто от них убежал — что из этого не современно и что из этого мы не найдём у Белинского, Герцена, Чернышевского, Ленина?.. А это значит, что мы не одиноки и что мы продолжаем борьбу за освобождение Человечества не безоружными.