16 июля 1748 г. Михаил Ломоносов впервые сформулировал «всеобщий естественный закон» — закон сохранения материи.

Для нас, материалистов, это значительная дата в деле борьбы за материализм в истории мышления и развития общества.

«Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оные у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».

Описанный принцип относится не только к химическим реакциям, но и ко всем изменениям природы. Ломоносов говорит о материи и движении в единстве.

В настоящее время сей закон многим покажется очевидным, как очевиден закон всемирного тяготения Ньютона. Однако для такого открытия требовалось представить раздробленный на отдельные частицы мир цельным, имеющим множество форм, но с единой сутью. Сутью, которая лишь проявляется во взаимодействии, изменении и перетекании этих форм друг в друга. Эти философские предпосылки как раз и позволили Ломоносову после упорных занятий химией вывести из своего предмета данный закон.

Сегодня капиталистическая реакция затронула не только экономику и политику, но и философию, подвергая критике само понятие материи. Это говорит о том, что философия — не просто отвлеченная от жизни наука, размышляющая о сути бытия, но и идеологическое знамя.

В свое время открытие Ломоносова нанесло удар по мистике (вещество не исчезает в никуда и не возникает из ничего) и заложило камень в фундамент научного материализма. Отныне природа стала свободной в своих действиях, способной порождать все существующее без помощи сверхъестественного. Мир не творится каждую секунду, он самодостаточен.

Природа — не вотчина бога, а самодвижущаяся система. Еще оставалась возможность воспринимать природу как самого бога, но даже такой спасательный круг для мистицизма уничтожает любые попытки разделить наш мир. Если свести бога к природе, перетянуть его из сверхъестественного плана в наше бренное бытие, это уравняет его в материальности с природой. Таким образом, от всесильной сущности он сводится к статусу слова-синонима, художественно-поэтического выражения, не более. Если бог есть бытие материальное, то и простора для разделения на рай и ад не остается. Жизнь, к которой надо стремиться вслед за богом, также спускается с небес на землю.

Чтобы прийти к этому выводу, человечеству потребовались тысячелетия практики: превращения руды в металл, сжигания дров, измельчения зерна. Именно многократное повторение актов превращения одного тела в другое заложило в сознании людей основу для понимания того единого, что остается во всех этих изменениях, — материи. Это и есть стихийный путь к материализму.

В данной статье мы не будем подробно рассматривать развитие знаний человечества, но отметим, почему очевидные вещи очевидны не всем и не сразу. Общность и единство мира не лежат на поверхности в виде готовых «вещей». Общее не существует рядом с частным. Оно открывается только через отрицание, через превращение конечных вещей. Как ребенок, разбивающий игрушку для познания ее сущности (ибо целая форма сковывает мысль, а в обломке он видит возможность бесконечных превращений), так и человечество, практически превращая одно вещество в другое (выплавка, горение, брожение), «разбивало» природу на части, чтобы увидеть за ней одно — неуничтожимую материю.

Таким образом, человечество получало факты как полуфабрикаты знаний, которые, словно в горниле производства, обжигались, становясь кирпичиками научной системы. Тем горнилом была наука. Сколько пролили крови и пота на этом пути — не счесть. Это важно понимать в нашей борьбе за будущее человечества, где знание — это не результат работы какого-то теоретика (захотел и придумал), а результат борьбы всего общества за истину.

Следовательно, определение материи — это не физический, а гносеологический вопрос. Это вопрос об отношении нашего сознания к тому, что существует до и вне его, независимо от того, назовем ли мы это атомом, полем или темной энергией.

Сегодня для многих диалектический материализм и марксизм якобы потерпели крах, началось наступление на понятие материи, и коммунисты пожинают плоды этой пропаганды. В своем мышлении мы уже не мыслим мир и его превращения на уровне подлинного материализма. Позитивизм и упрощенный марксизм нанесли свой удар. Как это проявляется?

Однажды на «Рабкоре» была дискуссия по поводу современного материализма. Раз за разом всплывали вопросы: как должен развиваться марксизм и материализм; нужно ли нам отказаться от советского наследия и выслушать критику других ученых или оставаться на старых позициях и не подвергать пересмотру некоторые положения материализма?

С такими вопросами люди приходят на кружки, а после — в организацию. Можно выделить несколько ошибочных позиций, хотя и не равных по распространенности.

Позиция первая: позитивистская (отказ от материи как от ненаучного понятия).

Сторонники этой позиции рассуждают так: «Материя — устаревшее метафизическое понятие. Современная физика говорит о полях, энергии, информации и квантовых состояниях. Соответственно, никакой материи нет, есть лишь математические модели и данные опыта». Так выглядит откровенный отказ от материализма в пользу агностицизма. В наших кругах такая позиция не пользуется популярностью, поэтому подробно останавливаться на ней не будем. Заметим лишь, что наука не отменила материю, она лишь углубила ее понимание. Будь то электрон, атом или квант, суть не в наличии или отсутствии в них привычных для нас признаков материи, а в том, существуют ли они объективно и независимо от нашего сознания или нет. Все прочие постановки вопроса о научном основании материи — лишь подмена рассмотрения сути формой.

Проблема не нова и подлежит обсуждению скорее не то, как опровергнуть эту точку зрения (вопрос уже политический, а не узкоакадемический), а то, как, пользуясь наработками противоположного нам лагеря, разрабатывать собственную теорию. По большей части позитивизм сегодня доминирует за счет различных фондов и организаций. Это ничто иное, как давление мировой буржуазии в сфере идеологии посредством мягкой силы. Прежние открытые методы навязывания воли капитала лишь обостряли классовые противоречия. Ограниченность такого подхода показала история, поэтому был разработан новый метод, который Поппер сформулировал как «открытое общество».

Позиция вторая: упрощенно-вещественная (механистический материализм на кухне).

Вот где настоящая беда. Она звучит так: «Конечно, материя важна! Вот стол — материален, стул — материален, все, что можно пощупать, — материя». А как быть с общественными отношениями? А с магнитным полем? В ответ — растерянность: «Ну, это что-то непонятное, какая-то другая материя или вообще не материя». Это прямое сведение материи к веществу, к чувственно-осязаемым «кирпичикам». Прямо с этим представлением спорить смысла нет: тут нужно проводить просвещение во всех сферах и менять способ мышления, иначе это будет сводиться только к заучиванию фраз.

Коммунистическое движение уже проходило через этот этап. Достаточно вспомнить, как дорогой Ильич критиковал модных марксистов в лице Богданова за попытку протащить в теорию некритически усвоенный эмпиризм. Казалось бы, в чем тут проблема? Но такое мышление приводило впоследствии к отрицанию диалектики и трудовой теории стоимости Маркса, то есть одних из главных теоретических обоснований социализма и коммунизма.

Именно сейчас, когда наблюдается кризис в марксистских движениях, когда отмечается низкий теоретический уровень самих марксистов, необходимо этот уровень повышать через работу над наследием, которое нам оставили классики. Одно только понятие материи представляет настолько большое наследие, которое мы еще не вполне осознали и поняли.

Значение понятия материи для нас с вами.

Казалось бы, какая разница для рабочего, как именно определять материю? Вечно эти марксисты спорят о чем-то с нулевым выхлопом. Не все ли равно, назовем мы ее «объективной реальностью» или «совокупностью элементарных частиц»? Ученым это не мешает делать открытия, а нашим политическим оппонентам и подавно. Но разница велика. От того, как мы мыслим материю, зависит то, как мы мыслим историю, классовую борьбу, социализм и самих себя как политических субъектов.

Первое, что дает нам строгое материалистическое понятие материи, — защита от двух зол: эмпирической ползучести и спекулятивного отрыва.

Понятие материи спасает нас от двух тупиков в современных дискуссиях. Одни товарищи, наслушавшись модных критиков, предлагают «обновить» марксизм, влив в него категории вроде «информации», «сложности», «акторно-сетевой теории». Другие, напуганные ревизионизмом, замыкаются в догматическом повторении цитат, боясь признать, что формы материализма должны меняться. Но Босенко — вслед за Лениным и Энгельсом — объясняет: меняться должна естественнонаучная форма материализма (картина мира), но не его философское ядро — принцип первичности материи и объективности познания. Нам не нужно отказываться от понятия материи, нам нужно уметь применять его к новым явлениям: к цифровым платформам, к экологическому кризису, к новым формам классовой борьбы. И каждый раз вопрос будет один и тот же: что здесь есть объективная реальность, существующая независимо от наших представлений и определяющая наши действия?

Почему это так важно для формирования мышления? Потому что без этой гносеологической привязки мы неизбежно скатываемся либо в одну, либо в другую крайность. Если мы забываем про гносеологическое отношение и начинаем искать материю как таковую, мы сваливаемся в то, что Босенко называл «натурализмом» — в поиск материи в виде «кирпичиков мироздания» в компетенции физики. Тогда мы говорим: «Материя — это элементарные частицы, поле и вещество, темная энергия». Это сциентистский уклон, и он ведет к тому, что, как только наука меняет картину мира, мы кричим: «Материализм рухнул!». На практике это оборачивается тем, что мы начинаем искать основания политики не в объективных общественных отношениях, а в «данных науки». Например, в модных концепциях «информационного общества» вместо анализа производственных отношений. Мы начинаем думать, что если заводы уже не дымят, а кругом компьютеры, то и материализм устарел, и нужно влить в марксизм «информацию» как новую субстанцию.

Если мы, напротив, фиксируем только противопоставление материи и сознания, но забываем об их диалектической связи, о том, что это противопоставление относительно, а не абсолютно, то мы впадаем в догматизм. Мы повторяем: «Материя первична, а сознание вторично» как заклинание, но не можем объяснить, как сознание вообще возникает из материи, как оно может быть атрибутом материи в мировом круговороте. Босенко не зря предупреждает:

Стремление совершенно отгородить, изолировать материальное от мышления, абсолютизировать его... неизбежно приводит... к абсолютизации другой стороны… «Абстрактный материализм есть абстрактный спиритуализм материи» (К. Маркс)».

Такой материализм оказывается неспособным помыслить субъект иначе как пассивный продукт среды — и тогда наша политическая практика превращается в созерцательное ожидание, пока «условия созреют». Мы теряем роль сознательной деятельности, революционной инициативы.

Гносеологическая рамка, удерживающая противоречие бытия и сознания, позволяет нам двигаться между Сциллой сциентизма и Харибдой догматизма. Она говорит: «Да, материя первична и независима от сознания». Но именно поэтому мы не можем уловить ее сущность, просто глядя на мир. Общее, материя, не лежит в чувственном виде рядом с отдельными вещами. Оно открывается только через практическое изменение, отрицание, через превращение вещей. Как мы уже вспоминали пример ребенка и игрушки: чтобы схватить единство мира, нужно его «разбить», выйти за пределы наличной формы. Поэтому гносеологическое отношение неразрывно связано с практикой. Материя познается только в деятельности, которая сама есть форма движения материи (общественная практика). И наоборот: именно потому, что практика объективна и материальна, она способна быть критерием истины.

Когда нам предлагают «обновить» марксизм, добавив туда «информацию» как новую объективную реальность наравне с материей, возникает вопрос: является ли «информация» объективной реальностью, существующей независимо от сознания и определяющей наши действия? Если да, то она подпадает под философское понятие материи. Незачем изобретать новую категорию: достаточно увидеть, что «информация» — это форма движения материи, неотделимая от материальных носителей и общественных отношений, в которых она функционирует. Гносеологическая рамка не позволяет нам гипостазировать «информацию» и делать из нее «третью субстанцию». Она требует от нас каждый раз доводить вопрос до основного: что здесь первично, а что есть форма отражения?

С другой стороны, когда догматики отказываются видеть, что естественно-научная картина мира изменилась, мы отвечаем им словами Босенко:

«Меняется научное материалистическое представление об окружающем мире, т. е. меняется форма (естественно-научная) материализма. Но при всех этих изменениях сохраняется то, что лежит в самой основе... — сам принцип материализма: материя первична, сознание вторично».

Нам не нужно выдумывать «сверхдиалектический» материализм, но нам необходимо уметь применять неизменный принцип к новым явлениям: к цифровым платформам, экологическому кризису, новым формам классовой борьбы. И каждый раз вопрос будет один и тот же, гносеологический: что здесь есть объективная реальность, существующая независимо от наших представлений и определяющая наши действия? Этот вопрос — не схоластика, а оружие, которое отсекает и ревизионизм, и догматизм. Он заставляет нас не придумывать новую «материю» под каждое явление, а искать объективные общественные отношения, которые определяют сознание и поведение людей.

Таким образом, гносеологическая рамка, заложенная в самом определении материи, формирует совершенно определенный способ мышления и, следовательно, тип практики. Мы перестаем метаться между «новыми категориями» и «старыми цитатами». Мы понимаем, что развитие теории — это не отказ от материи и не добавление к ней «информации», а углубление нашего понимания того, как объективная реальность общественных отношений порождает иллюзии, фетиши, «цифровые» формы господства. Именно это имел в виду Ленин, когда в разгар кризиса партии писал «Материализм и эмпириокритицизм»: не для академического упражнения, а чтобы вооружить партию способностью различать объективное и субъективное в самой политической борьбе. Сегодня эта способность нужна нам не меньше. «Решив» для себя, что первично, можно заняться другими вопросами (их не меньше), при этом не отбрасывая данный как скучный и устаревший. Иначе мы не сможем ставить правильные вопросы: время ныне бурное, и делать это нужно немедля. Не зная, как ставить вопросы правильно, мы неизбежно придем к тому, что в изменяющихся условиях будем действовать невпопад и непоследовательно. Победить так можно лишь по воле случая, закрепить же победу не выйдет никак.

Только усвоив понятие материи и достигнув марксизма на уровне Маркса и выше, можно дальше развиваться на основе диалектического материализма. В противном случае, нас будет затягивать болото других теорий и систем.

Таким образом, дата 16 июля 1748 года становится не только отметкой в истории развития науки, но и напоминанием: материя сама пробивает себе дорогу к самопознанию через наши головы и наши руки. Ломоносов начал с закона сохранения, Ленин дал философское обобщение, а нам предстоит завершить это движение — превратить познанную необходимость в коммунистическую свободу.