Борьба за Спинозу и со Спинозой: образ Спинозы как материал для развития марксизма

«Поражение потерпел не марксизм, и кризис нынче не марксизма, а марксистов-недоучек».

— В. А. Босенко

Товарищи и товаришки, трудари и мыслители!

В прошлой статье о материи мы затронули аспект единства мира, который неразрывно связан с понятием материи. Поэтому мы не могли обойти дату 27 июля — день, когда Бенедикта Спинозу изгнали из иудейской общины Амстердама и предали анафеме. Этот день стал не только поворотным в судьбе самого философа, но и символической точкой отсчёта для споров, которые не утихают до сих пор.

Мы не собираемся излагать всю философию Спинозы — об этом написаны горы книг, да и самого Спинозу никто не отменял. Нам важно показать, что борьба за Спинозу (и одновременно против него) есть один из ключевых вопросов в истории развития марксизма, в том числе в нашей собственной истории. Обсуждение идей Спинозы — это обсуждение идей самого марксизма и природы философии.

Спиноза сплошь противоречив, и этим он интересен как сборник задач, а не готовых ответов. Он выступает как значимый опыт для марксистов в деле освоения культуры мышления.

Поэтому предлагаем рассмотреть основные споры и развитие образа Спинозы, чтобы за этим движением истории мысли мы увидели и развитие проблем мировой мысли человечества.

Мы продолжаем на конкретных проблемах показывать, как марксисты рассматривают те или иные вопросы, — то есть само мышление марксиста. Ведь кризис одолел не марксизм — он по своему рождению стремился к антидогматизму и познанию истины. Когда мысль стоит на месте — это иллюзии и проблемы самих марксистов.

Если философия — это, можно сказать, Логика с большой буквы, мышление о мышлении, истина об истине, то философии марксизма нужно поразмыслить о том, как мыслят марксисты. Сейчас явно ощущается некоторый тупик не только коммунистического движения (чаще — движения вхолостую), но и левого «движа».

Если в прошлой статье о материи мы попытались показать, что понятие материи задаёт некоторую рамку мышления и, соответственно, практики, то тем более вопросы и проблемы вокруг Спинозы являются большим зеркалом для марксистов. Такие вопросы, как понимание субстанции, человека, свободы, философии, очень важны сейчас и ещё долго не утратят своей значимости.

Барух Спиноза родился в Амстердаме в семье португальских евреев, бежавших от инквизиции. За вольнодумство в 1656 году был изгнан из иудейской общины и предан анафеме (херему)¹.

Переехав в Голландию, он зарабатывал на жизнь шлифовкой оптических линз. Вёл переписку с учёными по всей Европе и писал философские трактаты. После выхода «Богословско-политического трактата» и во время написания своей работы «Этика» за ним прочно закрепилась репутация атеиста и безбожника, хотя сам Спиноза настаивал на том, что говорит о Боге как о единой субстанции, которая тождественна Природе (Deus sive Natura — «Бог, или Природа»)²

«Этика» была издана уже после смерти философа. С трактатом был знаком круг людей, которых интересовала философия, а таковыми тогда были все более или менее образованные люди в тех местах, где жил Спиноза. Именно популярность трактата и стала причиной отсрочки с публикацией. Уж очень неординарными были его идеи для тогдашней публики.

В немецком Просвещении (Лессинг, Фихте) Спинозу воспринимали неоднозначно. Для одних — опасный атеист, для других (например, для романтиков) — мыслитель, вдохновлённый Богом.

При этом важно помнить, что в то время атеистом называли не того, кто отрицает Бога вообще, а того, кто отрицает общепринятого Бога (христианского или иудейского). Как отмечают исследователи, в этом расширенном смысле Спиноза действительно был атеистом, хотя сам он говорил о Боге как о единой субстанции, тождественной Природе³

Гегель отдавал должное гению Спинозы, заявляя, что «быть спинозистом — это существенное начало всякого философствования», но при этом критиковал его за статичность и рассудочность. У Спинозы, по Гегелю, субстанция — это «тёмная бездна», в которой «гибнет всякая самостоятельная жизнь», а диалектическое движение и свобода в ней отсутствуют.

Хотя, как уверяет Майданский, это вовсе не было комплиментом Спинозе со стороны Гегеля⁴

Гегель не просто критикует Спинозу за статичность — он выносит вердикт, что у Спинозы нет субъекта, свободы и истории. Именно эту линию позже будут оспаривать Ильенков и Альтюссер.

Фейербах, а вслед за ним Энгельс, стали трактовать Спинозу как материалиста, очищая его философию от «теологического привеска». Эту линию подхватил и развил Г. В. Плеханов в конце XIX века.

В полемике с неокантианцами и ревизионистами он провозгласил, что «современный материализм есть только более или менее осознавший себя спинозизм», а марксизм
это «род спинозизма». Так Спиноза стал идеологическим знаменем ортодоксального марксизма⁵

В 1920-е годы в Советской России разгорелась острая дискуссия о Спинозе, где схлестнулись А. В. Луначарский, А. А. Богданов, А. М. Деборин и другие. Победившая линия (Деборин, а затем догматический диамат) закрепила упрощённый образ Спинозы как «непоследовательного» материалиста и «метафизика», который предвосхитил отдельные диалектические догадки, но не создал диалектической системы.

В 1930-е годы интерес к Спинозе в СССР ослаб и был почти вытеснен догматическим марксизмом-ленинизмом⁶

Новое рождение спинозовской мысли в советской философии связано с Л. С. Выготским (в психологии) и, главным образом, с Э. В. Ильенковым. Ильенков создал яркий, почти героический образ Спинозы как «убеждённого материалиста с сильнейшим стремлением к диалектике»⁷

Почти параллельно, во Франции 1960-х годов, Луи Альтюссер и его школа использовали Спинозу как оружие против гегельянского влияния в марксизме⁸

Они видели в гегельянстве телеологизм, рассматривали Спинозу как альтернативу Гегелю, стремясь создать спинозовский марксизм.

Сегодня в кругу последователей Ильенкова не утихает дискуссия. А. Д. Майданский и другие исследователи (включая полемику с Л. К. Науменко) указывают, что Ильенков вольно интерпретировал тексты Спинозы, подменяя его понятия («мыслящая вещь», учение о форме) собственными конструкциями («мыслящее тело», геометрическая форма).

Майданский настаивает, что Спиноза был не материалистом и не идеалистом, а монистом⁹, и что Ильенков «приписал» ему то, чего у него нет. Так спор о том, «каким был Спиноза», превратился в спор о том, каким должен быть марксизм^{10 11}

Например, Ильенков утверждает, что мышление есть форма движения тела по контурам внешних тел, тогда как Спиноза писал, что движение — это только модус¹² протяжения и оно не имеет отношения к мышлению как атрибуту. Майданский показывает, что Ильенков фактически приписал Спинозе свою собственную концепцию, а не извлёк её из текстов¹³

В данном изложении нет возможности вдаваться в большие подробности каждой дискуссии. Главное было показать, что образ Спинозы неоднозначен и развивается.

Теперь же возьмём некоторые спорные вопросы и посмотрим, как их обсуждали и о чём спорили раньше, а также какую важность они представляют сейчас.

«Поэтому и случилось так, что действенная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом».

— Маркс

Плехановская формула «марксизм — род спинозизма» стала отправной точкой. Но она же породила и главную проблему. Если марксизм — это материализм, то и Спиноза обязан быть материалистом. А если нет? А если сам Спиноза не считал себя таковым? Тогда рушится всё — или требует пересмотра.

В 1920-е годы эта коллизия вылилась в ожесточённую политическую борьбу. Каждый тянул Спинозу на свою сторону.

Луначарский — нарком просвещения — требовал «очистить» Спинозу от пантеистической терминологии (исключить Бога).

«Мало сказать: Спиноза — натуралист — он материалист!»

Луначарский же объявил его прямым предшественником пролетарского материализма.

Деборин и его школа возражали, что Спиноза вовсе был материалистом по убеждению. Он сознательно облекал своё учение в теологическую форму, чтобы его не сожгли.

Богданов же, философ-эмпириомонист, предостерегал: нельзя просто отождествлять Спинозу и марксизм. Нужно видеть исторический контекст, а не вырывать идеи из времени.

Маркс зафиксировал трагедию материализма в тезисах о Фейербахе, который видит мир, но не умеет его менять. Идеализм же, при всей своей мистике, развивал деятельность.

Именно эту щель — этот разрыв между материализмом и деятельностью — и попытался закрыть Эвальд Ильенков. Его ход был дерзким: он объявил Спинозу мыслителем, который уже в XVII веке понял мышление как действие, а не как созерцание.

Если это так, то марксова критика материализма не касается Спинозы. А если не так — Ильенков просто приписал Спинозе свои собственные идеи. Спор, как видите, только начинается.

Но все они, по сути, решали один и тот же вопрос: можно ли считать Спинозу «своим»?

Ответ был утвердительным почти у всех, но с оговорками — он «не до конца» материалист и «не до конца» диалектик. Так в советской философии закрепился компромиссный, но ущербный образ.

Спиноза был принят в пантеон материалистов, но лишён своей наиболее радикальной силы — деятельной стороны.

Дальше эта тенденция пошла по пути, при котором вся философия до Маркса превращалась лишь в примеры того, как кто-то не достиг уровня марксизма, а сам марксизм превращался в учение, в котором есть всё, поэтому других читать уже не надо.

Прежде чем гадать, материалист ли Спиноза, нужно ответить на более простой вопрос: религиозен ли он вообще?

Сам Спиноза даёт однозначный ответ: нет. В «Богословско-политическом трактате» он прямо разделяет религию и философию. А в ранних работах признаётся: он использует слово «Бог» лишь потому, что так говорят люди. Это уступка толпе, а не выражение веры.

Имя Бога — это риторический приём, а не основа системы. Основа — субстанция, которая мыслится как причина самой себя, не нуждающаяся в личном творце¹⁴

Но этого ещё недостаточно, чтобы объявить его материалистом. В системе Спинозы мы не найдём явной позиции в пользу материи против духа — как не найдём и обратного. Этот вопрос для него просто не стоял.

Он двигался в русле рационалистической традиции — и в этом он, безусловно, наш союзник. Но назвать его материалистом в строгом смысле нельзя. Он — монист.

Что именно он дал материализму? Субстанцию как причину самой себя (causa sui). Имманентную причинность — Бог не вмешивается в природу, а действует через её законы. Критику телеологии — природа не служит целям, она просто есть и действует по необходимости.

Это был мощный удар по религиозному мировоззрению. Но сам Спиноза — не материалист. Он — монист. Монизм — важнейшее понятие для материализма. Именно стремление к последовательности в учении и на практике отличает материализм-марксизм от всех других учений.

Одни изображали Спинозу как механического материалиста. Другие изображали его как материалиста диалектического. Но такой образ нельзя выдавать за действительный образ Спинозы.

Как отмечает А. Д. Майданский, Спиноза не отдавал предпочтения ни духу, ни материи, признавая их в одинаковой мере реальными и деятельными формами бытия одной и той же субстанции. Поэтому называть его материалистом — значит выдавать исправленного Спинозу за аутентичного.

Его образ использовали все — идеалисты и материалисты, мистики и рационалисты. Усвоить и развить революционные идеи Спинозы суждено рабочему классу. Именно в этом смысле пролетариат является не только наследником, но и выразителем великих мыслителей буржуазной эпохи.

Если мы не можем просто назвать Спинозу материалистом, потому что он не отдавал предпочтения ни духу, ни материи, то мы вынуждены спросить: а что такое материализм вообще? И что такое материя в марксистском понимании?

Без ответа на эти вопросы любой спор о «материализме» Спинозы останется схоластикой.

Субстанция познаётся только теоретически и в чувствах нам не дана. Если понимать материю как объективную реальность, данную в ощущениях, то у такой реальности нет ровно ничего общего с субстанцией. Она такая же теоретическая абстракция, как мир вообще или Бог.

Поэтому позитивисты с равным рвением хотят низвергнуть понятия материи и Бога. Субстанция постигается исключительно разумом и в ощущениях дана быть не может.

Материя — это понятие, обобщающее и поэтому здесь вопрос гносеологический, а ответ на него можно дать только в пределах теоретического мышления.

Ни один эксперимент не даст подтверждения того, что существует материя. В такой постановке вопроса ещё нет разницы между идеализмом и материализмом.

Гегель поэтому утверждал, что материализма быть не может, потому что есть только идея материи, но самой материи как таковой нет. Гегель был прав в том, что материя как философская категория не дана в ощущениях и является продуктом мышления. Но он сделал из этого идеалистический вывод: раз материя — мысленная конструкция, то первичен дух.

Марксизм же отвечает: да, понятие материи — результат мышления, но это мышление отражает реальные связи между вещами, которые существуют независимо от мышления. Это и есть материалистический ответ: мы не противопоставляем мышление материи, а показываем, что мышление само есть способ существования материи — на её высшей, человеческой ступени.

Разумеется, я не говорю, что материи не существует в реальности. Я говорю, что понятие материи как философской категории не выводится из ощущений, а является результатом теоретического мышления.

Мы не можем пощупать материю вообще — мы можем пощупать отдельные вещи. А то, что эти вещи объединены понятием материи, есть результат работы разума. И в этом смысле материализм — это не просто констатация факта, а определённый способ мышления.

Здесь и проявляется то самое единство, о котором писали классики марксизма: теория познания, диалектика и логика совпадают. Это значит, что законы мышления не являются чем-то внешним по отношению к миру — они суть законы самого развития мира, отражённые в мышлении.

Материализм отличается от идеализма и способом мышления, и тем, как существует мир, и формой познания этого мира. Такое отличие уже нельзя просто выразить одним определением — тут нужно сравнивать целые философские системы.

Отличие не в том, ЧТО мы назовём субстанцией, а в том, КАК она будет действовать. Так как субстанция должна быть деятельной, а ранее деятельную сторону развивали в основном идеалисты, то часто можно вообще не обнаружить разницы в действиях между идеальной и материальной субстанцией.

Но это не значит, что нужно отказаться от субстанциональности в понимании материи. Это значит, что мы должны пойти дальше идеалистов и показать, что материя как вечное движение порождает всё существующее, что во всём существующем можно выразить главный принцип существования материи — об этом вся диалектика.

Идеализм зачастую раздувает отдельный момент познания, а материализм ставит всё на место, с головы на ноги.

Эти длинные рассуждения не исчерпывают ответа на вопрос, что такое материализм. Я пишу здесь об этом, чтобы показать сложность вопроса и то, что недостаточно найти у философа, что он ставил первым, чтобы понять — материалист ли он или идеалист.

Ленин, читая «Науку логики» Гегеля, постоянно вычленял в ней «материалистические элементы» и говорил о необходимости «перевернуть» идеалистическую диалектику, поставив её с головы на ноги.

Ещё раз хочу обратить ваш взор на то, КАК мы спорим и обсуждаем те или иные вопросы.

В данном случае обсуждение Спинозы показало, что мы часто из-за своих страстей хотим сразу же положить ту или иную философскую систему в прокрустово ложе «материализма» или «идеализма» — и на этом остановиться.

Я не против этого, но останавливаться на этом нельзя. Тем не менее мы всё равно останавливаемся, отчего у нас и появляются такие пустые высказывания, как: «Философ чего-то не понял в своё время».

Эта черта может отталкивать нас от других людей. Ведь вместо разговора о самой сути дела мы подменяем обсуждение вопросом о том, наш он или не наш.

Поверхностная социология получается. Если же это и сближает, то получается «группомыслие», где у нас только общие враги и больше ничего. Тем самым мы превращаемся в секту, а не в народное движение.

Раз мы выяснили, что вопрос о материализме Спинозы не решается простым отнесением его к лагерю материалистов или идеалистов, нам нужно понять другое: как у Спинозы устроены мышление и субстанция и как они связаны с действием — хотя бы в общих чертах.

И здесь перед нами встаёт главный водораздел.

Гегель видел у Спинозы «тёмную бездну» — холодную, неподвижную, безжизненную. Субстанцию, в которой гибнет всякая самостоятельная жизнь.

Ильенков — напротив — разглядел в той же субстанции диалектику, движение, деятельность. Спиноза у него — мыслитель, опередивший своё время.

Кто из них прав? Это ещё стоит обсуждать и решать.

Борьба за Спинозу ещё не завершена, и нужно и дальше актуализировать его наследие.

«Вперёд, заре навстречу!»

«Никто не думал, не гадал, не предполагал, не подозревал, что придётся защищать марксизм от марксистов».

— В. А. Босенко

Этот очерк был бы неполным, если бы мы не сделали один важный шаг — от истории споров о Спинозе к тому, как мы вообще спорим и ведём диалог.

В вопросе «был ли Спиноза материалистом?» отражается наша собственная культура мышления. И если мы не решим проблемы в этом зеркале, наши споры о Спинозе, Марксе или Гегеле будут вечно биться в стену догматизма, что в конечном итоге приведёт нас к поражению.

Ведь пока другие уже усвоили некоторые наши идеи, мы сами не можем в полной мере усвоить собственные. «Диалектика мстит за пренебрежение к ней».

В наши дни ревизионизм и догматизм (две стороны одного процесса), как и раньше, проникают в ряды марксистов под предлогом борьбы за развитие.

Причём это «развитие» понимают как отбрасывание существующей теории, разрыв с предыдущей традицией, которая якобы устарела. Её заменяют другой, «новой» теорией, непременно совершенно непохожей на марксизм.

И здесь кроется подмена: отбрасывание прошлого целиком выдаётся за диалектическое отрицание. Но отбрасывать — не значит отрицать.

Отбрасывание выбивает почву из-под ног. На пустом месте начинают строить воздушные замки. А чтобы они не рухнули в тот же миг, хватаются за первые попавшиеся опоры извне. Так рождается эклектика — смесь марксизма с чем угодно, только не с самим марксизмом.

Но есть и другая тенденция — прямо противоположная, но столь же губительная.

Боясь изменений, боясь разрушения устоявшейся картины мира, некоторые марксисты отказываются от развития вовсе. Они консервируются в выверенных догмах, которые когда-то были живым словом, а теперь превратились в мёртвые формулы.

Споры затухают. Новые вопросы не ставятся. Критика воспринимается как покушение на святыню.

В итоге мы имеем дело с догмами, которые либо уже отжили своё, либо же представляют собой настолько общие истины («материя первична», «бытие определяет сознание»), что, оперируя ими, мы полностью смазываем живую картину действительности.

Такие истины верны, но они работают как трафарет: за ними не видно ни конкретных противоречий, ни путей их разрешения. Мы превращаем марксизм из оружия анализа в набор заклинаний.

И здесь, в этом парадоксе, обе тенденции сходятся. Та, что отбрасывает всё прошлое, и та, что цепляется за него мёртвой хваткой, — обе ведут к одному: к остановке мысли.

Одна рвёт связь времён, другая делает из неё тюрьму.

Это приводит к отказу кого-то читать и слушать только лишь по той причине, что я с ним не согласен, а читать нужно только правильное (знать бы ещё, что именно правильно читать!). Поэтому дальше 1953 года не читаем (да, «Политштурм»?!) или других блогеров не слушаем, с мыслями оппонентов не знакомимся.

«Врагам свободы — свободу слова давать нельзя».

Догматизм в марксизме проявляется в том числе в парадоксальной форме — отказе читать оппонентов и списывании их со счетов как «идеалистов» или «предателей».

Великий гений развивается с помощью другого великого гения не столько путём поглощения, сколько путём борьбы. Один алмаз шлифует другой.

Важно правильно выбирать, от чего отталкиваться, — выбирать себе достойного противника. Ибо, критикуя низкосортную философию, мы рискуем стать не более чем борцами с ней.

Лишь изучая, разбирая, опровергая и развивая идеи классического наследия, мы можем в полном смысле слова их преодолеть.

В первом случае ты станешь критиком плохенькой философии, а во втором случае есть шансы усвоить классику и пойти дальше.

Как правильно и от чего отталкиваться, помогает понять классика, история борьбы и развития мышления.

Но если полностью от всех отвернуться и ни с кем не общаться, то никто не расскажет о рисках. Ведь кроме того, что на выходе такой политической борьбы мы получаем единую и монолитную организацию, мы подавляем любые альтернативы мысли.

Это похоже на здоровье ребёнка, который не болеет не потому, что его иммунитет окреп в борьбе, а потому, что его просто изолировали от всех болезней. Но такое здоровье зыбко и держится лишь на замкнутости.

А мы не можем прятаться от мира. Мы должны двигаться, бороться, преобразовывать. А значит, нам надо знать всё, что действительность может выставить нам в качестве оппонента.

Парадокс советской философии в том, что Ленин, при всей своей правоте в политической борьбе, не сложил вокруг себя собственной философской школы. А меньшевики во главе с Плехановым, которых Ленин критиковал, стали основой философских кафедр страны — просто потому, что других марксистских философов не было.

Философия требует школы, коллектива, традиции, а не только политической воли.

На словах в Советском Союзе расправились с практикой пролеткульта (имя уже стало нарицательным), когда огульно отрицается всё старое. Но всё равно продолжали выкидывать Гегеля, Спинозу и других нематериалистов.

Хотя каждый, кто читал тезисы о Фейербахе, знает, что идеалисты развивали деятельную сторону, в отличие от материалистов.

То же самое происходило уже с Советским Союзом. Споры идут вокруг того, кого же ещё выкинуть на обочину истории (не нас же самих надо выкинуть): Сталина, Мао, Ильенкова, Семенова, Орлова, Ленина, Босенко и так далее и тому подобное.

Но ведь тот, кто так легко выкидывает, сам часто не дорос до того, чтобы понять, что именно он выкидывает.

Сегодня мы пожинаем плоды такой культуры спора. Мы не умеем говорить друг с другом, не можем выстраивать даже внутри себя работу.

Мы не умеем критиковать — ни врагов, ни своих же союзников — не обвиняя их в предательстве. Мы не умеем создавать живые коллективы, где спор рождает истину.

И для этого нужно не отмахиваться от «либеральной науки» или «буржуазной», а брать из неё то, что работает. А чтобы верно понимать, что работает, у нас есть марксизм.

Но здесь кроется ещё более глубокая ошибка — не только методологическая, но и историческая.

Если наши враги в своей критике впадают в абсолютизацию негативного момента — они видят в советском прошлом только преступления, только ошибки, только тупики, — то мы, защищаясь, часто впадаем в противоположную крайность: абсолютизацию позитивного.

Мы перестаём замечать противоречия, замалчиваем проблемы, отказываемся от самокритики. Это такая же крайность, а потому неизбежно несёт негативные последствия.

И здесь встаёт вопрос о том, как мы понимаем историю.

Идея о том, что мы строим новый мир и потому должны отказаться от всего старого, — не нова.

Она была и у французских якобинцев, которые в своём революционном порыве переименовывали месяцы, отменяли праздники и пытались выкорчевать всё, что напоминало о «старом режиме».

Она была и у пролеткультовцев в Советской России, которые требовали отбросить всю буржуазную культуру как «гнилой хлам».

Но каждый раз эта идея оборачивалась против самих революционеров. Потому что, подрезая сук, на котором сидишь, ты неизбежно упадёшь.

Мы не можем отрицать всё прошлое — потому что прошлое — это мы сами. Каждый новый этап развития не отменяет предыдущий, а снимает его, сохраняя всё ценное. Иначе мы обрекаем себя на вечное изобретение велосипеда.

Пролетарское — это не значит «рабочее» в узком смысле, не значит «только то, что создано руками трудящихся». Пролетарское — это общечеловеческое.

Это всё наследие творческого гения человечества, которое пролетариат должен не отбросить, а присвоить.

Именно так ставил вопрос Ленин, когда критиковал пролеткульт: мы должны взять всё лучшее, что создано человечеством, и переработать его с позиций революционной практики.

Когда мы абсолютизируем своё прошлое, мы перестаём видеть его противоречия. Когда мы абсолютизируем чужую критику, мы перестаём видеть наши достижения.

И то и другое — недиалектично. А потому — немарксистски.

Все же знают азбучную истину, что уже давно открытия совершает не абстрактный отдельный мыслитель-гений, а коллектив авторов.

Вот эта научная школа, университет, мировое сообщество, в том числе коллектив человека, позволяют находить новые мысли, факты и материал для открытий.

Только оголтелая «буржуазная» интеллигенция хочет представить открытия как продукт отдельного индивида, вне связи с обществом.

Сначала в 1920-х учёные сажали друг друга по политическим мотивам. А потом, к началу 1950-х годов, стало очевидно, что научная жизнь в СССР замерла. Философия превратилась в пустую схоластику.

И тогда Сталин был вынужден лично вмешаться и организовать обсуждение проблем политической экономии социализма.

Но сразу же возникает возражение: «А как же классовый подход? Мы что, должны читать всех подряд — и буржуев, и идеалистов, и врагов? Где наша классовость?»

Я уверен: Маркс читал бы всех, кто мог быть ему полезен. Он не ставил бы вопроса: «Читать ли мне идеалиста?» Он читал бы — и брал то, что работает.

Он штудировал Гегеля, хотя тот был идеалистом. Он изучал Смита и Рикардо, хотя те были буржуазными экономистами.

Он не спрашивал: «Свой или чужой?» — он спрашивал: «Что здесь верно? Что можно взять?»

Но это не значит, что нужно отказаться от классового подхода. Это значит — научиться правильно его применять. И знать, где его применять.

Когда мы говорим о политике — о том, с кем в союзе, против кого в борьбе, кто наш, а кто враг, — здесь классовый подход работает прямо и жёстко. Здесь мы не смешиваемся с классовым врагом.

Но когда мы говорим о познании — об истине, о философии, о теории — здесь классовый подход работает иначе.

Здесь вопрос не «чей?», а «верно ли?».

Истина не становится ложной от того, что её открыл буржуй. И ложь не становится истиной оттого, что её произнёс пролетарий.

Пролетарский — это прилагательное, которое не означает истинности, как и буржуазное заблуждение само по себе — а только выражение классовости.

Класс пролетариата — плоть от плоти капиталистического уклада жизни. Чтобы преодолеть этот старый уклад, ему нужно усвоить всё самое лучшее, что было создано при капитализме.

Капитализм сам по себе уже есть этот банк хороших идей, который обобщал и собирал хорошие идеи из прошлых эпох. Правда, последовательно и до конца сохранить их он не мог.

В этом мировая задача пролетариата — сохранить и приумножить знамя мирового развития, брошенное буржуазией.

Проблема в том, что мы часто путаем эти уровни. Мы берём политический критерий («свой или чужой») и абстрактно переносим его на теорию.

И получается, что сначала мы объявляем кого-то «не нашим», а потом уже не разбираемся, прав он или нет.

И здесь мы приходим к тому, чему учил сам Спиноза.

В «Богословско-политическом трактате» он различал философию и религию. Религия требует веры и послушания. Философия требует понимания и свободы.

В философии нужно бороться не за стерильность мысли, а за её развитие. За диалог. За то, чтобы проверять идеи на истинность, а не на классовое происхождение. Иначе мы уподобимся фарисеям, толкующим Тору, — мы будем знать букву, но потеряем дух.

Но мы, марксисты, почему-то боимся этого. Боимся, что диалог с «чужими» размоет наши границы. Боимся, что критика классиков разрушит авторитет.

Но этот страх — на самом деле страх перед слабостью собственной теории. Вернее, даже не теории как таковой, а нашего её понимания.

Коммунист, не готовый вступить в спор, не готовый выйти на поле боя с идейным противником, фактически расписывается в том, что он не понимает собственной мысли.

Он не знает, что марксизм верен, — он лишь постулирует это, верит в это. А вера, как известно, слепа ко всему, что лежит за гранью постулируемого.

А ведь классики сами говорили: не делайте из нас икон.

Но за все эти годы мы так и не научились честно говорить о том, в чём Маркс мог ошибаться, где Энгельс был неточен, а Спиноза — прав вопреки им.

Нам нужен новый Маркс — тот, кто на уровне Маркса и Ленина раскритиковал бы марксизм с более высоких позиций.

Но чтобы дорасти до такого уровня, надо сперва научиться слушать, спорить и критиковать. Не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы создать.

Плеханов, Луначарский, Деборин, Ильенков, Майданский — они «шлифовали» друг друга через Спинозу. И только в этом столкновении рождалось понимание того, что такое материализм, свобода, практика.

Если мы откажемся от этого диалога, мы потеряем не только Спинозу, но и самих себя как мыслителей.

Думаю, эта часть вызовет очень много споров и возражений — и это ХОРОШО. Обсуждайте важное и нужное наконец-то. Пусть знамя разума вновь освещает путь миллионам страждущих всех народов!

Спор о Спинозе — это спор о самом марксизме. И в этом его вечная актуальность.